Евсения кровь моя

Детально: евсения кровь моя - со всех открытых источников и разных уголков мира на сайте 1000-molitv.ru для наших уважаемых читателей.

Моя кровь, моя любовь

«Если все прочее сгинет, а он останется — я еще не исчезну из бытия; если же все прочее останется, но не станет его, вселенная для меня обратится в нечто огромное и чужое, и я уже не буду больше ее частью».

«Грозовой перевал» Э. Бронте

Законы осуждают

Предмет моей любви;

Но кто, о сердце! Может

Противиться тебе?

Какой закон святее

Твоих врождённых чувств?

Какая власть сильнее

Любви и красоты?

Люблю – любить ввек буду.

Кляните страсть мою,

Безжалостные душ,

Жестокие сердца!

«Творец! Почто даровал ты людям гибельную власть делать несчастными друг друга и самих себя?»

«Остров Борнгольм» Карамзин

ПРОЛОГ

Умереть не страшно. Это легко. Жить – гораздо сложнее. Жить… Теперь мне это не грозит. Я закрыла глаза и вздохнула. Последний раз. Представляю, как он завтра будет зол. Хотя, какая разница? Завтра для меня уже не существовало. Или не будет существовать? Какие глупые вопросы приходят в голову. Наверное, совсем не об этом нужно думать перед смертью.

Да.

И мне совсем не страшно. Смерть – это покой. Свобода. Пусть и слабость. Мне плевать.

Это легко…

«Основной тон жизни – это скука,

впечатление чего-то серого».

Ж. и Э. Гонкуры

Снова этот кошмар. Снова я бегу, а ноги совсем не хотят двигаться. Они вязнут в песке, я погружаюсь в мокрую грязь, пытаюсь выбраться. Где-то вдалеке звонит телефон. Это очень важно. Нужно обязательно успеть ответить. Теперь мне не хватает воздуха. Я судорожно пытаюсь набрать как можно больше кислорода. Телефон не перестаёт звонить. Начинает болеть голова. Звонок ещё громче. Ну, возьмите же кто-нибудь трубку! Всё. Я больше не могу. Я задыхаюсь… и открываю глаза.

Это всего лишь сон. Обычный кошмар. Я вздохнула и посмотрела на тумбочку: а вот телефон звонит на самом деле.

Я протянула руку и взяла трубку.

-Да,- получилось как-то неприветливо. Голос после сна был хриплый и низкий.

-Доброе утро, – послышался знакомый баритон, – я тебя разбудил?

-А-а, Кирилл, – голос звучал также грубо, и пришлось откашляться, чтобы можно было продолжить, – да, но всё равно, спасибо.

-За что?

-Ты спас меня от кошмара.

-Не за что. Я вообще-то позвонил напомнить, что заеду за тобой сегодня после обеда. Надеюсь, ты собрала вещи?

-Да, почти.

-Хорошо,- удовлетворённо произнёс мужчина и на минуту замолчал. Видимо, хотел, чтобы я что-нибудь сказала.

Но мне нечего было ответить.

-Тогда до встречи.

-Пока, – выдавила я и, нажав «отбой», вернула телефон на тумбочку.

Сердце колотилось так, будто я только что пробежала стометровку, и непонятно, почему: то ли это отголосок кошмара, то ли моя реакция на голос Кирилла.

И что теперь? Мне-то и по телефону его трудно слышать, а как я буду жить рядом с ним? А его мамаша? Та ещё стерва. Смотрит на меня так, как будто я из её кармана деньги краду и ничуть не смущаюсь. Эти проклятые деньги! Папа, ну зачем ты так со мной? Зачем заставляешь меня делать то, что я не хочу? Я так скучаю без тебя! И злюсь! Твоё проклятое завещание сковывает меня по рукам и ногам! А эти нелепые условия! Чтобы получать деньги, я должна жить вместе с братом и его матерью. Похоже, под конец жизни ты стал терять рассудок!

В двери постучали, и это вывело меня из горьких мыслей.

-Войдите, – ответила я и поднялась с постели.

Это была мама.

-Ты уже встала? – спросила она, входя в комнату, – Я слышала твой голос.

-Да, всё в порядке, – кивнула я, заправляя кровать, – Кирилл звонил.

-Сегодня? – вздохнула мама и устало села в кресло.

Я молча кивнула, пытаясь проглотить комок в горле.

-Может быть, не надо этого делать? Я не хочу, чтобы ты страдала.

-Мам, ну с чего ты взяла? – я постаралась, чтобы голос звучал как можно бодрее.

-Я же не слепая, и вижу, как тебе трудно.

-Нам нужны деньги. Скоро Полина пойдет учиться. И ты знаешь: я не могу отказаться. Это будет предательством по отношению к брату. Так хотел отец.

-А я не хочу, чтобы ты шла на такие жертвы. Я прошу тебя, подумай. Я знаю, что ты любишь Кирилла, – мама смотрела на меня полными надежды глазами.

-Да, – согласилась я, – любить родного брата – это действительно ужасно. Особенно, такой любовью. Хм. Как ты думаешь, отец знал об этом?

-Нет, вряд ли, – покачала головой она,- я не думаю, что он заставил бы тебя так мучиться. Хотя, – тут она пожала плечами, – мне кажется, что перед смертью твой отец сошел с ума.

Я тихо засмеялась:

-Ты знаешь, до твоего прихода я как раз думала об этом.

-Конечно! Нормальный человек никогда бы не поступил так с родной дочерью. Одна мамаша твоего брата чего стоит, – донеслось из коридора, и через минуту в комнате возникла сестра,- Извините, я всё слышала, – виновато произнесла она.

-Ничего, заходи, – я махнула ей рукой.

-Да что это за дурацкие условия, требующие, чтобы ты прожила два года со своим братом и этой злобной ведьмой? Почему твой отец просто не мог разделить все свои деньги между вами? Каждый получил бы то, что хотел. И разошлись, как в море корабли!

-Во всяком случае, нам этого теперь не узнать. Отец умер, а значит и его намерения останутся тайной, – вздохнула я.

Полина подошла ко мне и обняла за шею.

-Сашенька, пожалуйста, не делай этого. Ты ведь не для себя стараешься! – по щекам сестры побежали слёзы.

-Ну, что ты, глупая, не плачь! – успокаивала я её, хотя сама с трудом сдерживалась, чтобы не разреветься, – Всё будет хорошо. Представь, как мы заживём! Всего два года – и ты окончишь школу, а я получу наследство.

Мама подошла и обняла нас. Так мы простояли несколько минут.

-Ну всё, хватит, – сказала я, отстраняясь и вытирая слёзы, – мне ещё нужно кое-что собрать. К тому же, я не в другую страну еду, а всего лишь на другой конец города.

-Но эта Марина Евгеньевна… – поморщилась мама.

-Ничего,- ухмыльнулась я, – мы ещё посмотрим, кто кого.

«Не взыщи, мои признанья грубы,

Ведь они – под стать моей судьбе.

У меня пересыхают губы

От одной лишь мысли о тебе».

Кирилл заехал ровно в 14:00. Погрузив все мои сумки в багажник его шикарной машины, мы медленно отъехали от дома и выехали на основную трассу. Я потянулась за ремнём безопасности и попыталась пристегнуться. Какая же я неуклюжая! Вечно у меня всё не получается! Кирилл попытался мне помочь и дотронулся до моей руки. От прикосновения мурашки побежали по коже, а к щекам прилип румянец. Слишком давно мы не были вместе. Я совсем от него отвыкла! Я быстро отдёрнула руку и отвернулась к окну, чтобы брат не заметил моей реакции.

Немного успокоившись и посчитав мысленно до десяти, я повернулась к нему и постаралась спросить как можно более будничным тоном:

-У тебя новая машина? – так, вроде бы нормально.

Кирилл покачал головой:

-Нет, с чего ты взяла?

-Просто последний раз у тебя была другая, – пожала я плечами.

-Вот именно,- ответил он, – последний раз. А когда мы виделись последний раз? У меня вообще такое чувство, что ты меня избегаешь.

-Мне нужно было прийти в себя после смерти папы, – попыталась выкрутиться я.

Не могла же я ему сказать, что мне легче жить, когда я его не вижу. При папе мы постоянно встречались, часто проводили выходные вместе. А после его смерти встречи прекратились, хотя Кирилл и делал какие-то попытки. Но я ссылалась на занятость, и это было почти правдой. Эти полгода действительно выдались очень тяжёлыми. Я с головой бросилась в работу, чтобы не думать о потере. Я наизусть заучивала роли и играла в нескольких спектаклях.

Оригинал взят у odessa_avant в Се, кровь моя

Оглавление [Показать]

Ивакин Алексей Геннадьевич

Мы сидим в привокзальной кофейне. У меня через двадцать минут рейс до Луганска. У него вечность впереди.

  Ростов шумен и деловит. Я растерян. Он сосредоточен. Мы прихлебываем кофе. Я бы предпочел пиво, он бы предпочел водку. У меня ранен желудок, у него ранено все. У меня впереди граница и всякие дела. Я еду инкогнито, он живет инкогнито. Мы одинаковые. Детали разницы не играют.
  Нам не о чем говорить.
  Но говорить надо. Мне не надо, ему не надо. Нам надо молчать и пить кофе. Или пиво. Или водку. И молчать. Импрессионизм бытия заставляет говорить.
  – А потом что?
  – Они ему позвонили. Ну, понимаешь, это же еще июнь был четырнадцатого.
  Я понимаю. Июнь четырнадцатого, июнь сорок первого. Просто переставить цифры. В остальном разницы нет. Детальки? Кому они нужны, детальки? Когда я хоронил лейтенанта и медсестричку, которых накрыло одной минометкой – какая разница были ли у них тогда мобильники? Это все детальки.
  – Ты не понимаешь. Через полгода нас бы засекли и накрыли. Но тогда, ЭТИ еще не умели.
  – Сейчас умеют?
  Ростов мирно шумит. До войны полтораста километров.
  – Сейчас еще и не это умеют. Тогда не умели. Ну, позвонили они ему. С телефона жены. Мы не поняли, шли уже до располаги, тут ему звонок.
  – Местный был?
  – Да у нас все местные были. И казаки, и шахтеры. После уже с Одессы появились, с Киева, с Житомира, да со всей Украины. Даже с Франика были. Харьков, Винница, Ужгород – мы не смотрели, кто откуда. Позже с России начали приезжать. Потом с Европы. Чехи, сербы, поляки. А какая разница?
  – Да никакой, я про того парня.
  – А, да… Извини, сбиваюсь. Столько всего. В общем, эти ему позвонили. Он как раз из местных был.
  Подходит девочка в белом переднике, приносит пиццу.
  – Спасибо, барышня, – улыбаемся мы девочке в накрахмаленном фартуке.
  Эх, было бы мне лет на пятнадцать меньше! Похоже, такие же мысли и у собеседника. мы уплетаем пиццу и запиваем горячим кофе. Где-то плавится под солнцем асфальт.
  – Они ему звонят и через минуту он кричать начинает.
  – Почему?
  – Вот и мы не поняли “Почему”? А он телефон бросил, лицо руками закрыл и на землю упал. Начал валяться как оглашенный. За “укорот” было схватился. Еле отобрали. Знаешь, костяшки у него такие белые были. А потом он заорал. Мы его держим, а кто-то из наших телефон на громкую связь включил. Я водки еще выпью, можно?
  Я кивнул и отодвинул пиво. Мне стало стыдно.
  – А там этот… Он не назвался. Ну он комментировал – что там происходит. И, сука, на чистом русском. Западенцев там не было. Знаешь, как гвара от мовы отличается?
  – Знаю.
  – Они резали сына для начала. Медленно. Пацану пять лет было. Потом трахали его жену на глазах у сына. Потом убили их. И все это транслировали по телефону. Последним его отец был. Мы сидели и слушали.
  – Блядь…
  – Да.
  Я не знаю, что сказать. Он молчит и смотрит вглубь себя. Потом давит из себя.
  – Они смеялись и кричали в трубку: “Клево кричат, да? Скажи, “Героям слава!” И мы кончим все”.
  – Он сказал?
  – Конечно.
  – И?
  – Там ржали и продолжали.
  Пиццу мы доели. Это просто топливо. Вкуса у еды больше нет. Пицца как уголь. Кофе как нефть. И крик в ушах. Крик, которого ты не слышал, но он всегда с тобой. А если ты его слышал – какой кислотой его вытравить?
  Всей крови земли не хватит.
  Жена моя. Сын мой. Отец мой.
  Се, плоть моя. Се, кровь моя.

http://okopka.ru/i/iwakin_a_g/text_1010-1.shtml

И когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал:
приимите, ядите: сие есть Тело Мое.

И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал:
пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета,

за многих изливаемая во оставление грехов.

Мф. 26, 26-28

Евангелие от Матфея

Когда же настал вечер, Он возлег с двенадцатью учениками; и когда они ели, сказал: истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня. Они весьма опечалились, и начали говорить Ему, каждый из них: не я ли, Господи? Он же сказал в ответ: опустивший со Мною руку в блюдо, этот предаст Меня; впрочем Сын Человеческий идет, как писано о Нем, но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы этому человеку не родиться. При сем и Иуда, предающий его, сказал: не я ли, Равви? Иисус говорит ему: ты сказал.

И когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Мое. И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте от нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов. Сказываю же вам, что отныне не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца Моего.

И, воспев, пошли на гору Елеонскую. Тогда говорит им Иисус: все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь, ибо написано: поражу пастыря, и рассеются овцы стада; по воскресении же Моем предварю вас в Галилее. Петр сказал Ему в ответ: если и все соблазнятся о Тебе, я никогда не соблазнюсь. Иисус сказал ему: истинно говорю тебе, что в эту ночь, прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня. Говорит Ему Петр: хотя бы мне и надлежало умереть с Тобою, не отрекусь от Тебя. Подобное говорили и все ученики.

Потом приходит Иисус на место, называемое Гефсимания, и говорит ученикам: посидите тут, пока Я пойду, помолюсь там. И, взяв с Собою Петра и обоих сыновей Зеведеевых, начал скорбеть и тосковать. Тогда говорит им Иисус: душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте со Мною. И, отойдя немного, пал на лице Свое, молился и говорил: Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия: впрочем не как Я хочу, но как Ты.

Мф. 26, 21-3

Толкование на святого евангелиста Матфея

Как многие ныне говорят: желал бы я видеть лицо Христа, образ, одежду! Вот, ты видишь Его, прикасаешься к Нему, вкушаешь Его. Ты желаешь видеть одежды Его, а Он дает тебе самого Себя и не только видеть, но и касаться, и вкушать, и принимать внутрь. Итак, никто не должен приступать с пренебрежением, никто с малодушием, но все с пламенною любовью, все с горячим сердцем и бодростию. Если иудеи ели агнца с поспешностью, стоя и имея сапоги на ногах и жезлы в руках, то гораздо более тебе должно бодрствовать. Они готовились идти в Палестину, ты же готовишься идти на небо. Поэтому должно всегда бодрствовать, – немалое предстоит наказание тем, которые недостойно приобщаются. Подумай, как ты негодуешь на предателя и на тех, которые распяли Христа. Итак, берегись, чтоб и тебе не сделаться виновным против тела и крови Христовой. Они умертвили всесвятое тело; и ты принимаешь его нечистою душою после столь великих благодеяний. Во самом деле, Он не удовольствовался лишь тем, что сделался человеком, был заушен и умерщвлен; но Он еще сообщает Себя нам, и не только верою, но и самим делом делает нас Своим телом. Насколько же чист должен быть тот, кто наслаждается безкровною жертвою? Насколько чище лучей солнечных должны быть – рука, раздробляющая плоть Христову, уста, наполняемые духовным огнем, язык, обагряемый страшною кровью! Помысли, какой чести ты удостоен, какою наслаждаешься трапезою! При виде чего трепещут Ангелы, и на что не смеют взглянуть без страха, по причине сияния, отсюда исходящего, тем мы питаемся, с тем сообщаемся и делаемся одним телом и одною плотию со Христом. Какой пастырь питает овец собственными членами? Но что я говорю – пастырь? Часто бывают такие матери, которые новорожденных младенцев отдают другим кормилицам. Но Христос не потерпел этого, но Сам питает нас собственною кровью, и через это соединяет нас с Собою. Размысли же, что Он родился от вашего естества. Но ты скажешь: это не ко всем относится. Напротив, ко всем. Если Он пришел к нашему естеству, то очевидно, что пришел ко всем; а если ко всем то и к каждому в отдельности. Почему же, ты скажешь, не все получили от этого пользу? Это зависит не от Того, Который благоволил совершить это для всех, но от тех, которые не восхотели. С каждым верующим Он соединяется посредством таин, и сам питает тех, которых родил, а не поручает кому-либо другому; и этим опять уверяет тебя в том, что Он принял твою плоть. Итак, удостоившись такой любви и чести, не будем предаваться безпечности. Не видите ли, с какою готовностию младенцы берит сосцы, с каким стремлением прижимают к ним уста свои? С таким же расположением и мы должны приступать к этой трапезе и к сосцу духовной чаши, – или лучше сказать, мы с большим еще желанием должны привлекать к себе, подобно грудным младенцам, благодать Духа; и одна только у нас должна быть скорбь – та, что мы не приобщаемся этой пищи. Действия этого таинства совершаются не человеческою силою. Тот, Кто совершил их тогда, на той вечери, и ныне совершает их. Мы занимаем место служителей, а освящает и претворяет дары сам Христос. Да не будет здесь ни одного Иуды, ни одного сребролюбца. Если кто не ученик Христов, то пусть удалится; трапеза не допускает тех, кто не таковы. Это та же самая трапеза, которую предлагал Христос, и ни чем не менее той. Нельзя сказать, что ту совершает Христос, а эту человек; ту и другую совершает сам Христос. Это место есть та самая горница, где Он был с учениками; отсуда они вышли на гору Елеонскую. Выйдем и мы туда, где простерты руки нищих; это именно место есть гора Елеонская; множество же нищих – это маслины, насажденные в доме Божием, источающие елей, который будет полезен для нас там, который имели пять дев, и которого не взявши, другие пять погибли. Взявши этот елей, войдем, чтобы нам с горящими светильниками выйти на встречу Жениха. Взявши этот елей, выйдем от сюда. Не должен приступать сюда ни один безчеловечный, ни один жестокий и немилосердый, словом – ни один нечистый.

Святитель Иоанн Златоуст

Оценка 3.5 проголосовавших: 6
ПОДЕЛИТЬСЯ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here